kiberbob2000 (kiberbob2000) wrote,
kiberbob2000
kiberbob2000

Category:

"Там все проживающие — как рабы"

Говорит бывший житель Звенигородского ПНИ


Андрей почти всю свою жизнь провел в сиротской системе. В прошлом году он переехал из Звенигородского ПНИ в собственную квартиру в одном подмосковном городе. Как ему это удалось, он рассказал "Власти".

Я родился в Москве. До трех лет я жил с родителями. Потом меня забрали в Дом ребенка. Потом я попал в школу-интернат в Серпухов. Там меня впервые отправили в психушку, потому что не было путевки в летний лагерь. Мне было пять лет, психушка была в Москве, у метро "Динамо". Мне там делали уколы. С тех пор в психушку меня отправляли часто. Мне было уже десять лет, в этом возрасте все дети бегают, дерутся. А они говорили, что я буйный,— и в психушку. Два года я, можно сказать, жил в Рузе, в психбольнице, меня туда отправляли 15 раз за два года. Там каждый из ребят считал, сколько раз он здесь был. Уколы делали два раза в день, таблетки давали. Мне 13 лет было. Я помню первый укол, который мне сделала в ногу толстая медсестра. В Рузу меня отправляли до 16 лет. Потом меня отправили в Хотьково, в психоневрологическую больницу. Это было летом, все в лагерь поехали, а меня туда. Я думаю, что деньги пожалели на путевку. Там я научился таблетки выплевывать. У меня от них челюсть сводило. Я очень хотел спать, но не мог. Таблетки мне давали коричневые, по 100 миллиграммов.

В 17 лет меня отправили в детский дом в Яхрому. Он был психоневрологический. В Яхроме я увидел ребят, которые в 18 лет не умели читать и писать. Я умел. Оттуда меня в психушку не отправляли.

Мне привезли из старого детдома конфеты и апельсины. Воспитатель их забрала и закрыла в шкаф. Я ей сказал, что она ворует. Меня посадили в изолятор. Психиатр мне сказал: "Если ты хочешь здесь остаться, мы тебе будем делать уколы: аминазин, кордиамин и димедрол. Если не хочешь — поедешь в психушку". В психушку я не хотел. Одну неделю мне кололи эти лекарства, потом меня вызвал психиатр: "Ты исправился? Жаловаться не будешь?" — "Не буду". Меня выписали из изолятора через неделю.

Когда мне исполнилось 18 лет, я не хотел подписывать документы на ПНИ. Но в детдоме стали кричать: "Мы тебя на месяц в изолятор посадим!" Я подписал. Меня отвезли в Звенигородский ПНИ. Это было в 2009-м. Повели к замглавного врача по медчасти. Она дала мне три бумажки, я их подписал. Одна о том, что у меня 75% пенсии забирают в интернат. Другая — что я согласен отдать в соцотдел паспорт, все свои бумаги, сберкнижку, медицинский полис. И третья — согласие на лечение. Я спросил, сколько будет длиться лечение. Она сказала: "Две недели, пока адаптируешься". Но это длилось четыре года.

Меня сразу поселили на четвертый этаж, закрытый. На обследование. Я приехал с чемоданами, с вещами, а их забрала сестра-хозяйка. Я просил оставить, шкаф в комнате был. А она сказала, что не положено. Все вещи с меня сняли. Надели какое-то старье, джинсы доисторические. В комнате 12 метров со мной жило еще три человека. Через два дня после заселения ко мне пришла старшая медсестра, ее дочь работала там санитаркой. Она хотела, чтобы я весь этаж убирал, мыл толчки, а если я отказываюсь, она меня закрывает в карцер.

Через месяц примерно меня перевели в открытое отделение, там тоже было четыре человека в комнате, но хоть можно было гулять во дворе и даже разрешали выходить в город.

Потом меня снова вызвала эта старшая медсестра и предложила мыть две лестницы с первого по пятый этаж. За 800 рублей в месяц. А потом добавят. Я отказался. Она мне: "Ты опять права качаешь?" Звонит на закрытый этаж своему мужу, он там санитар, пьяный все время. Прибежал. Она говорит: "Если не согласишься мыть лестницы, он тебя в карцер закроет". Я отказался, меня закрыли. Я сопротивлялся санитарам, меня завалили, укол сделали. Я просидел в карцере два месяца, один, но мне уже ничего не кололи, просто держали меня там. На обход никто из врачей не приходил. Санитар приходил, еду приносил, но мало. К двери моей ребята подходили, рассказывали, что им давали на обед. За два месяца я подружился с медсестрой. Она как-то зашла, а у меня было 200 рублей, я дал ей и говорю: "Ну отпусти меня". И она меня сразу отпустила.

Как-то у этого пьяного санитара, мужа старшей медсестры, пропал килограмм сахара. И он построил в шеренгу всех проживающих четвертого этажа: "Пока не признаетесь, никто спать не ляжет". Один человек показал на кого-то, ну наврал. Санитар того парня поднял одной рукой, а второй ударил в бок, в почку, тот стал задыхаться, его сразу увезли в больницу, но ночью привезли обратно. Из наших ребят никого долго не держали в обычных больницах. Этот парень потом еще долго хромал на одну ногу.

У меня начался аппендицит. Живот болел. На второй день я понял, что это серьезно. Подхожу к старшей медсестре, говорю, что бок болит, температура 38°, ходить не могу. Она мне дала активированный уголь, четыре таблетки, меня вырвало. Я опять к ней, она опять дает уголь и какую-то зеленую таблетку. Мне стало еще хуже. Я попросил Сережу, он вызвал медбрата. Он хороший был, этот медбрат, вызвал скорую. Но его потом уволили. Всех хороших оттуда увольняют. Скорая отвезла меня в больницу. Хирург сказал, что затянули и что еще два часа — и было бы поздно.

Долгое время наш третий этаж был закрытым. Пришла какая-то комиссия, спросила, почему он закрыт. Им сказали, что ремонт. Но после этого его открыли. И нас перевели туда. Я помню много плохого, но я стараюсь это забыть. Как-то мы с обеда возвращались. С нами мужчина выходил. У него пена желтая изо рта шла. Я вижу, что-то не то, пошел за ним. Поднимаюсь на четвертый этаж, вижу, он лежит на полу. Звоню в звонок, кричу: "Человеку плохо!" Звонил-звонил. Обеденный перерыв был. Я побежал на третий этаж к своей медсестре. Она поднялась со мной наверх, а он уже умер. Его сразу накрыли простыней. Это был День соцработника.

У нас на четвертом этаже жил парень лет девятнадцати. Весь четвертый этаж слышал, как он ругался со старшей медсестрой. Она угрожала: "Я тебя заколю, посажу в карцер". Я видел, как она зашла в его комнату с полным шприцом. Там всегда делали аминазин, галоперидол, димедрол, кучу всего. Она вышла из его комнаты, я лег спать, а в 12 часов ночи слышу, все кричат. Вышел в коридор, смотрю — все проживающие стоят у окон. Дверей в комнатах уже не было, их сняли в 2011 году, и из коридора все было видно. Я тоже прошел на балкон. Спрашиваю: "Что случилось?" Все кричат, что парень этот скинулся. Посмотрел вниз — там лежал он, и стояла старшая медсестра. Я видел, что скорая только через час или полтора приехала. Я стоял у окна и ждал. Парень этот не умер. Он сломал ноги, теперь он в инвалидной коляске. Сейчас он потолстел, не ходит. Я слышал, как директор сказал ему: "Вставай, ходи, тебе врачи разрешили". Но он так и не ходит. А я думаю, что его просто никто не учит, вот он и не ходит. А эта старшая медсестра потом уволилась. Она поссорилась с директором. Мы все видели, как они во дворе орали друг на друга.

Как-то сестры милосердия (волонтеры.— "Власть") повезли меня на Валдай в монастырь. Мне дали с собой назначение. Там был написано, что мне дают аминазин утром и вечером. Еще феназепам. После поездки я написал заявление с просьбой отменить аминазин. Но тогдашний директор порвал мое заявление. Аминазина все боятся. Аминазин сушит рот, сильно хочешь пить и не можешь напиться.

Там все проживающие — как рабы.

Мы ходили на обед, санитары набирали еду себе в тарелку. Соцотдел покупал недееспособным гостинцы на их пенсии, раз в неделю. Санитары все это отбирали, относили в отдельную комнату в шкаф. Я иногда в этой комнате сидел. Там сидеть — это великая честь. Они дают ключ от буфета: "Принеси колбасы, сыра". И я приносил.

В городе N (редакция не указывает название города в интересах Андрея.— "Власть") у меня была квартира. Ее не забрали у меня только по одной причине: там были прописаны я, моя мать и бабка. И нет никаких бумаг об их смерти. Соседи помнят, что бабушку выносили из квартиры. А про мать никто не знает, она пропала с 1996 года. Но они прописаны. Их не смогли выписать. Они мертвые сохранили мне квартиру. Господь так помог мне.

Мне было лет девятнадцать, меня вызвали в соцотдел. Сотрудница говорит: "Андрей, ты все равно не живешь в квартире, продай свою долю". Но я ничего не подписал. В 20 лет мне дали новый паспорт, а в нем уже не было моей прописки. Я рассказал об этом сестрам милосердия. Они стали узнавать. А тогда в этом городе был скандал: какой-то милиционер забирал сиротские квартиры. И в интернате испугались и поставили мне прописку.

Потом приехала комиссия Лукина в интернат (комиссия уполномоченного по правам человека РФ была в интернате в 2013 году.— "Власть"), я все им сказал. Сказал, что нас лечат насильно. Что не оказывают медицинской помощи. Что сестры милосердия стали нас защищать, и их сразу после этого выгнали из интерната. ПНИ хочет, чтобы сестры носили нам гостинцы и больше ни во что не лезли. А нам надо, чтобы они нас защищали.

Так как я был прописан в квартире моей матери, у меня в ПНИ прописки не было. И каждые полгода мне надо было подписывать путевку на продление своего проживания. Сестры милосердия сказали, что если я хочу отсюда вырваться, то подписывать путевку не надо. В соцотделе мне сказали, что, если я не подпишу, мне не дадут пенсию. Но я не подписал. Мне важнее свобода, чем пенсия. Ко мне в комнату приходила замглавного врача по медчасти, и другие тоже приходили, предлагали мне деньги, в долг, уговаривали подписать. Я не подписал. Потом врачебная комиссия дала заключение, что я могу жить один.

В моей квартире все прогнило. Администрация города дала мне 15 тысяч рублей. Еще сестры милосердия собрали деньги. И сделали мне ремонт. Но еще до заселения я узнал, что на этой квартире коммунальный долг — 300 тысяч рублей. Соседи сказали, что в моей квартире какое-то время жили рабочие. Но, кто им сдавал мою квартиру и почему они не платили за коммунальные услуги, я не знаю.

Я собрал справки из всех интернатов, где я жил. Отдал в ЖКХ. Я же не жил в этой квартире, почему я должен платить долг? В ЖКХ мне сказали: "Ты сам не должен сюда ходить, пусть опека ходит". Я пошел в опеку, попросил себе патронатного воспитателя. Мне выделили. Но я понял, что она не будет мне помогать.

Коммунальщики подали на меня в суд. Мне пенсия приходит на сберкнижку, 10 600 рублей. Я пришел в Сбербанк, а мне говорят, что счет мой арестован на 330 тысяч рублей. Но потом судебные приставы поняли, что мне не на что жить. И сняли арест. Сейчас я могу снимать пенсию. Но это обременение в 330 тысяч на мне висит. Я думаю, что мою квартиру хотят забрать, а меня в интернат отправить.

От редакции. Заведующая отделом органов опеки и попечительства подмосковного района (запись имеется в распоряжении редакции) сообщила "Власти", что органы опеки помогали Андрею всего три месяца: "После того как ему исполнилось 23 года, мы не должны заниматься его судьбой". Списать коммунальный долг, по словам чиновницы, может МУП ЖКХ в судебном порядке: "Вся необходимая документация имеется, но самому Андрею надо инициировать судебную процедуру и пройти ее".

Фамилия и контакты Андрея, а также диктофонная запись беседы имеется в распоряжении редакции. Мы будем следить за его судьбой.
http://www.kommersant.ru/doc/2667919

Tags: ЖКХ, КАРАТЕЛЬНАЯ ПСИХИАТРИЯ, ПЫТКИ, РАБСТВО
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments